Глава 1 — Кольцо над бассейном
Я уже держал кольцо над рукой невесты, когда моя дочь вышла к арке и показала пальцем на бассейн.
Ей пять лет. Жёлтое платье, лимонная лента в хвосте, белые сандалии, которые она весь день то снимала, то надевала. Пока мы готовились, Варя стояла у края лужайки и смотрела на воду, будто там кто-то ждал её. Я думал, что она просто волнуется. Такие дети волнуются, когда взрослых вокруг слишком много. Игорь, мой двоюродный брат, сказал ещё утром, что Варя весь день ходит за ней по пятам, как тень.
«Это не моя мама. Маму заперли под бассейном».
На белых стульях сидели тридцать гостей. Никто не шелохнулся. Моя мать прижала ладонь ко рту, двоюродный брат Игорь перестал жевать, и даже оркестр в глубине сада замолчал, будто кто-то выдернул шнур из розетки.
Мне тридцать восемь. Виллу в Хосте над морем я строил четыре года и каждую плитку у бассейна выбирал сам. Кремовый штукатурный фасад, терраса с видом на воду, кипарисы вдоль забора, арка из персиковых роз над лужайкой. Выездную регистрацию назначили на двенадцать, чтобы успеть до жары. Жара всё равно пришла. Тридцать градусов в тени, и цикады трещали так, что я не слышал собственных мыслей.
Варя всё лето не улыбалась. Я это видел и объяснял себе тем, что она скучает по матери. Игорь в шутку называл её «наш маленький сторож»: она часами сидела у кустов роз и смотрела на вентиляционную решётку в заборе, из которой тянуло прохладой.
Ксения ушла от нас в феврале. На холодильнике осталась записка: «Не ищи. Я больше не могу». Телефон был выключен, чемоданы из гардеробной исчезли. В июне суд развёл нас заочно, и на заседания она не явилась ни разу. Искать я не стал. Мне было стыдно, и я решил, что она сама так захотела. Варе я сказал, что мама уехала надолго. Дочь кивнула и больше не спрашивала.
Через пять месяцев в доме появилась Регина. Ей двадцать девять, она работала бухгалтером в моей строительной фирме. Голос у неё был тихий, руки тёплые. При ней Варя замолкала и пряталась за диван. Я вспомнил, что Ксения любила петь на кухне, пока мыла посуду, и как я ругал её за фальшь.
В октябре я спросил Регину, не надо ли Варе сходить к психологу. Она сказала, что психолог не нужен, девочка просто взрослеет без матери. Я поверил ей.
«Что ты сейчас сказала?»
Я спросил почти шёпотом. Во рту стало сухо, и кольцо в пальцах показалось тяжёлым, как гиря.
Варя не повторила. Она стояла с вытянутой рукой, и палец не дрожал.
Я посмотрел на Регину. Она улыбалась. Улыбка была ровная, как нарисованная.
«Она же ребёнок», — сказала Регина весело и тронула меня за рукав.
Рука её на моём рукаве была ледяная, хотя на лужайке стояло тридцать градусов.
Я перевёл взгляд на воду. Бассейн мы заливали в мае прошлого года. Двенадцать метров в длину, в глубокой части два с половиной. Бригада работала без меня, потому что в то лето я пропадал на объектах. Всю плитку принимала Регина, я подписывал только то, что она приносила.
Она подошла ближе и положила ладонь мне на локоть.
«Она не понимает, что говорит».
«Мама там! Внизу!»
Варя крикнула так, что у гостей повернулись головы.
Регина разжала пальцы только тогда, когда я выдернул локоть. Я побежал. Мимо стульев, мимо матери, мимо Игоря с бокалом в руке. Кто-то за спиной крикнул моё имя, но я не остановился. В костюме, в туфлях, с кольцом в кулаке. На краю я оттолкнулся и прыгнул.
Вода ударила в лицо, холодная, после жары как стена. Я открыл глаза.
Дно просматривалось до самого дальнего конца. Белая плитка, синие линии разметки. И в глубокой части, вровень с плиткой, квадратный стальной люк с кольцом.
Такого люка в проекте не было. Я проверял каждый чертёж и подписывал каждую смету. Технические помещения у меня выведены в подвал, а в самой чаше люков нет вообще.
Я пытался вспомнить, кто из рабочих мог видеть этот люк, и не назвал ни одного имени. Бригада приходила и уходила, а Прохоров всегда говорил, что за чашу отвечает он один.
Я загребал вниз, и пиджак тянул меня вверх. Вода давила на уши, и я слышал только собственное дыхание, короткое и злое. Рука потянулась к кольцу. Оставался метр.
Кто поставил этот люк? Почему Ксения, которая не оставляла Варю даже на ночь, ушла и ни разу не позвонила дочери? И почему Варя молчала пять месяцев и заговорила только сейчас, в день, когда я хотел надеть кольцо другой женщине?
Я схватился за кольцо. Оно поддалось легко, как будто его недавно поднимали, и люк со скрипом пошёл вверх. Из проёма вырвался холодный воздух, пахнущий известью и железом. Вода хлынула вниз, и я увидел над собой тусклый свет, узкий колодец и бетонный выступ, на котором кто-то сидел. Холод ударил в грудь, и на секунду я подумал, что сам сейчас пойду ко дну.
Женщина подняла голову. Волосы у неё были спутаны, блуза прилипла к плечам. Я знал эту блузу. Я подарил её Ксении год назад, на день рождения.
Она назвала меня по имени тем голосом, которого я не слышал шесть месяцев.
NEXT: {{CH_2}}
Глава 2 — Сухой колодец
Я вытянул её наверх, держа одной рукой за запястье, другой за край бетонного выступа. Она была лёгкой. Слишком лёгкой, как мешок с бельём, из которого вынули половину. Я думал, что за полгода она потеряла килограммов двадцать, и не мог понять, как можно так мало весить и остаться живой. Кожа на руках шелушилась, на щеке темнела ссадина, а губы потрескались так, что на них выступила кровь.
На шее у неё болтался тонкий шнурок с ключом, которого я раньше не видел. Фельдшер попросил меня не трогать его до приезда полиции.
Мы вынырнули у бортика. Ксения задыхалась и кашляла, а я тащил её к лесенке, не думая о том, что на нас смотрят тридцать человек в белых костюмах и светлых платьях.
Вода в бассейне уже мутнела. Из люка тянулся тонкий шлейф пузырьков.
Первой к нам подбежала моя мать. Она опустилась на колени прямо на плитку и гладила Ксению по голове, как ребёнка, и повторяла: «Господи, Ксюша, господи».
Я смотрел на мать и впервые понял, что она никогда не звала Ксению по имени так тепло, пока та была моей женой. Игорь вызвал скорую. Кто-то из гостей накрыл Ксению пледом, который, наверное, лежал в багажнике для фотосессии. Игорь набросил полотенце и мне на плечи. Я понял, что дрожу, только когда оно начало сползать.
Регина стояла у арки и держала букет из белых роз. Лицо у неё было спокойное, даже немного усталое.
«Кирилл, ты устроил спектакль, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Она сама туда залезла. У неё был срыв в феврале, мы все знали. Она сидела в подвале и не выходила, а ты поверил, что её похитили».
Несколько гостей закивали, будто давно ждали такого объяснения. Кто-то из коллег Регины шепнул соседке, что зимой та много плакала в офисе.
Ксения повернула голову на её голос, и Регина замолчала.
«Ты не знаешь, как туда попадают, — прохрипела Ксения. — Тебе Прохоров показал ход из котельной».
Регина улыбнулась. Тихо и без злости.
«Устала, Ксюша. Отдохни».
Моя мать встала, отряхнула колени и сказала, что сейчас же звонит моему адвокату.
Несколько гостей неловко засмеялись и тут же замолчали, потому что никто не понимал, что в этом смешного.
Мать сидела на стуле у стола с напитками и повторяла, что не понимает, как такое могло случиться. Игорь ходил вокруг с бокалом, из которого так и не отпил, и спрашивал, не нужно ли звонить адвокату.
«Вы её родственник?» — спросил фельдшер. «Бывший муж», — ответил я и сам удивился, как легко это прозвучало.
Скорая приехала через двадцать минут. Фельдшер в синих перчатках осмотрел запястья Ксении, посветил фонариком в глаза и сказал, что её нельзя трогать без носилок. Я стоял рядом и держал её руку, пока её укладывали. Пальцы у неё были ледяные, но сжимали мои крепко, как клешня.
«Кирилл, — прошептала она. — Не отдавай её ей. Не отдавай Регине».
«Она не возьмёт Варю».
«Она уже взяла».
Я не понял, что она имела в виду: Варю, дом или меня самого.
Я вспомнил записку на холодильнике. Почерк был её, округлый, с наклоном влево. Я тогда прочитал её один раз, сложил пополам и подумал: вот и всё.
Я посмотрел на дочь. Варя стояла у сетчатого забора, босиком, с сандалиями в руке. Лента выпала у неё из волос, и она держала её в кулаке. Она смотрела на носилки, на Ксению, на бассейн, и лицо её не менялось. Ни страха, ни радости. Только сосредоточенность, как у человека, который выполняет давно придуманную работу.
Участковый приехал на машине без опознавательных знаков, хотя все в посёлке знали, что он из полиции. Андрей Тихонов, тридцать с небольшим, в светлой рубашке и с планшетом под мышкой. Он переписал имена гостей, сфотографировал люк в бассейне и долго смотрел на открытую крышку.
«Тут нужен водолаз, — сказал он. — Или специалист по герметичным шахтам. Вы знаете, откуда это?»
«Нет», — ответил я.
«Проектировщик?»
«Прохоров. Виктор Прохоров. Он делал бассейн и фонтан».
Тихонов записал. Ветер сбросил с платана пару листьев прямо в бассейн, и они закачались на воде, оставляя круги.
«Регина Левина — ваша невеста?» — спросил он.
«Да».
«Вы подписывали у неё документы?»
«Все».
Тихонов кивнул, будто ждал именно этого ответа.
Потом он попросил отойти от бассейна, потому что вода мешала эксперту. Я отошёл, но не мог оторвать взгляда от квадратного люка, который так и торчал из воды. В тот день я впервые подумал, что мог бы заметить многое раньше, если бы хотел. Мне было страшно даже думать о том, что я скажу Варе. Игорь обнял меня за плечи и ничего не сказал, и это было лучше любых слов.
Когда Ксению уже увозили, она приподнялась на носилках и поймала взглядом Варю. Та стояла, не двигаясь, у самого края лужайки.
Ксения что-то сказала. Так тихо, что я едва расслышал.
«Варя, ты стучала? Каждый вечер?»
Дочь не ответила.
Тогда Ксения заговорила громче, для меня, для Тихонова, для всех, кто стоял рядом.
«Она слышала, как я пою. Каждый вечер в восемь, через вентиляцию у кустов роз. Она стояла там и слушала. Значит, она знала с самого начала».
NEXT: {{CH_3}}
Глава 3 — Директор с моей фамилией
Ночью, когда гости разъехались, а мать уснула в гостевой комнате с мокрым полотенцем на лбу, я сел в кабинете и открыл ноутбук. Пиджак я так и не снял, он высох на мне жёсткой коркой и пах хлоркой.
Моя фирма называлась «Дубровин-Строй». Управлял ею я, считала деньги Регина. Но в феврале, когда Ксения ушла, я переписал на неё долю в небольшой компании, которую мы открыли для субподряда: «Лазурь-Строй». Для налогов. Ксения была номинальным директором, ставила подписи, когда нужно, и ни разу не читала выписки. Я говорил ей: «Тебе не нужно разбираться, это моя головная боль». Она кивала и смеялась, и я думал, что она смеётся над моей шуткой. Теперь мне казалось, что она просто берегла силы.
Я открыл банковский кабинет компании. Вход был по электронной подписи. Токен лежал в ящике стола, где его оставила Регина, когда переписывала платёжки.
Токена в ящике не было.
Я вспомнил, как в марте Регина попросила меня подписать доверенность на банковский кабинет «для налоговой проверки». Я подписал, не глядя. Теперь эта доверенность работала на неё одну.
Я проверил историю операций. Переводы шли с февраля. Сначала маленькие, на подрядчиков, которых я не знал. Потом крупнее. В апреле ушло полтора миллиона на «работы по гидроизоляции». В июне — два. Все подписи стояли одни и те же. Ксения Гуськова, директор. Электронная подпись, которую в феврале я сам видел у неё на брелоке.
Я вспомнил, что в тот месяц она вдруг перестала отвечать на звонки и ходила в тёмных очках даже в пасмурную погоду. Тогда я подумал, что у неё роман с кем-то из поставщиков, и даже усмехнулся. Ксения в феврале не подписывала ничего. Она была в подвале. Или нет, она уже была там, а кто-то пользовался её ключом.
Последний перевод ушёл вчера, в 21:14. Два миллиона триста тысяч рублей. Получатель — физическое лицо, счёт открыт в банке в Стамбуле. Имя получателя: Левина Регина Сергеевна.
Левина. Девичья фамилия Регины, которую она ни разу не упоминала при мне. Регина никогда не говорила о родителях. Только о том, что её воспитала тётка в Ростове.
Я сидел и смотрел на цифры, и мне казалось, что я читаю чужой отчёт о собственной жизни.
Я позвонил в банк. Менеджер, молодая женщина с мягким голосом, сказала, что подписи совпадают с образцом, который Ксения оставила в прошлом году. Я спросил, могли ли подпись подделать. Она ответила, что для этого нужен токен, а токен у директора.
В кабинет вошла Регина в домашнем халате. Волосы собраны в узел, на лице ни одного следа от вчерашнего дня. Она посмотрела на экран, на меня, на пустой стакан с виски.
«Ты не спишь», — сказала она.
«Ты перевела два миллиона с её ключа».
Регина пожала плечами.
«Кирилл, я работала на тебя шесть лет. Ты подписывал что угодно, если это было на бумаге с красивой шапкой. Ты никогда не спрашивал, куда уходят деньги, пока они приходят к тебе в виде стройки».
«Я спрашиваю сейчас».
«Ты спросил в феврале?» — сказала она, и в её голосе не было злости. «Нет». «Вот и я не спросила тебя, чей это дом и что в нём творится».
«Теперь поздно».
Я смотрел ей в спину и вспоминал, как она работала на стройке: быстро, без лишних слов, с блокнотом и калькулятором. Я доверял ей больше, чем себе. Именно поэтому я ничего не проверял.
Я закрыл ноутбук и снова открыл, будто экран мог показать другие цифры.
За окном стрекотали цикады. Ксения называла их часами дачи и смеялась, когда я говорил, что они мешают мне работать.
Она вышла. Через минуту я услышал, как в спальне открылся шкаф и зашуршала бумага. Я поднялся и пошёл следом, но в коридоре остановился. Дверь в её комнату была приоткрыта, на полу лежал открытый чемодан, а на кровати стояла детская сумка с жёлтыми утятами.
В доме стало тихо. Я подумал о том, сколько ночей Регина провела рядом со мной, зная, где лежит Ксения. И сколько раз я сам заходил в котельную за инструментом и не поднимал головы к нижнему люку.
Ноутбук Регины стоял на столике в холле. Экран был открыт на почте: письма из школы для Вари, список вещей для поездки, ссылка на отель в Стамбуле с видом на Босфор. Экран светился. Я видел, как на нём пришло письмо от авиакомпании: подтверждение бронирования. Адлер — Стамбул. Вылет завтра, в 11:40.
Пассажиров было два. Левина Регина Сергеевна. И второй билет, детский, на имя, которое я сам вписал в свидетельство о рождении несколько лет назад.
Дубровина Варвара Кирилловна.
Я подумал, что надо немедленно звонить Тихонову, но пальцы не слушались, и я набрал номер только со второго раза. Гудки шли долго, и я смотрел на светлое окно спальни, где спала Варя. Тихонов ответил после пятого гудка сонным голосом и обещал приехать через час. Мать заглянула в кабинет в халате и спросила, что случилось. Я показал ей экран. Она долго молчала, потом сказала: «Я всегда знала, что эта женщина тебе не пара». Я не ответил. Она тоже была на свадьбе и тоже пила за них шампанское.
NEXT: {{CH_4}}
Глава 4 — Палата в Хосте
Районная больница в Хосте была старым зданием с облупленным фасадом и кондиционерами, которые работали через раз. Ксению положили в палату на втором этаже, у окна, за которым шумел двор и пахло жареной кукурузой с базара. Капельница стояла рядом, тихо капала.
Я приехал на рассвете. Со мной был Тихонов. Медсестра на посту пила кофе из термоса и смотрела в телевизор без звука. Она кивнула на дверь палаты, не спросив, кто мы. Он сел на стул у двери и не стал ничего записывать, пока Ксения не попросила его подвинуть стул ближе.
«Всё, что я скажу, будет записано?» — спросила она.
«Да».
«Тогда я расскажу, как это было».
Я подал ей стакан воды, и рука у меня так дрожала, что вода расплескалась на простыню. Она выпила несколько глотков и попросила закрыть окно, потому что от шума двора у неё болела голова.
Она говорила медленно, с паузами, как человек, который давно репетировал эти слова и боится сбиться. Каждое слово ей приходилось поднимать со дна.
«В январе я нашла в почте выписку по счёту „Лазурь-Строй“. Там были суммы, которых не может быть у компании, которая стелет плитку на вашей вилле. Я спросила Регину. Она сказала, что это налоговая оптимизация, что вы в курсе. Я позвонила вам, а вы сказали, что это её забота».
Я вспомнил тот разговор. Я действительно так сказал. Мне было стыдно, и я злился на себя за этот стыд, как злятся на плохо положенную плитку.
«Тогда я поехала к Прохорову, — продолжила Ксения. — Он строил бассейн и делал нижний уровень. Я хотела понять, куда ушло железо, которое мы заказывали. Он показал мне технический колодец под чашей. Сказал, что это секция для насосов, а на самом деле там пусто. Ни насосов, ни труб. Сухой отсек, с отдельным входом из подвала и тремя полками для коробок».
«Коробок с чем?» — спросил Тихонов.
«С наличными. Регина и Прохоров перегоняли деньги из вашей фирмы в этот колодец. Потом часть отправлялась на счета. Я видела, как она складывает пачки в пакеты для мусора. Пакеты были чёрные, большие. Прохоров стоял рядом и улыбался, как человек, который давно всё решил за других. Я сказала ей, что пойду в налоговую».
Ксения закрыла глаза. Губы у неё дрогнули.
«В феврале она пришла ко мне с Варей и села на кухне. Сказала, что если я уйду в налоговую, суд отдаст Варю ей, потому что у меня нет работы и квартиры в городе. А я буду сидеть в тюрьме за подписи, которые ставила сама. Она принесла мне бумагу и ручку. Сказала: напиши, что ты уходишь, и не возвращайся. Я написала. И записку на холодильник тоже написала я. Это была моя рука, Кирилл. Я не знала, что она заставит меня писать такое».
Я смотрел на её руки. На запястьях остались тонкие белые полосы от наручников, которыми её держали, или от верёвки. Фельдшер сказал, что это от верёвки.
«А потом?» — спросил я.
«Потом она сказала, что ключ от Лазури ей нужен, а мой токен лежит в ящике. Я отдала. Я думала, что она возьмёт его и отстанет. Через неделю я пошла в виллу за своими документами. Она была на кухне. Прохоров был с ней. Регина держала в руках чашку и даже не встала, когда мы вошли. Она сказала: «Ксюша, ты же знаешь, что так лучше». Они провели меня через котельную, открыли дверь в подвале и показали колодец. Сказали, что там надо проверить счётчик воды».
Ксения замолчала. Тихонов посмотрел на меня.
«Дверь закрыли снаружи, — сказала она. — Болтом, который Прохоров поставил сам. Он говорил, что это временно. Что я должна подождать, пока Регина всё оформит. Потом мне через люк спускали еду и воду. Сначала каждый день, потом реже. И тогда я поняла, что они не выпустят».
«Почему не выбралась через люк?» — спросил Тихонов.
«Люк запирается снаружи, на засов, и изнутри его не открыть. Я пробовала».
Я вспомнил, как тянул это кольцо из воды. Оно поддалось так легко, будто его недавно поднимали.
«Вы сами видели, кто поднимал люк в последний раз?» — спросил Тихонов.
«Нет», — сказала Ксения. — «Еду мне спускали через дверь котельной. Я видела только руку в резиновой перчатке».
Тихонов встал, пробормотал, что ему нужно позвонить в отделение, и вышел в коридор. Я остался у кровати. Тихонов стоял у окна и смотрел во двор, где мужчина в майке продавал арбузы с тележки. Я смотрел на запястья Ксении и думал о том, что каждое утро пил кофе в двух шагах от той двери. Тихонов спросил, есть ли у неё врач, который может подтвердить состояние. Ксения назвала фамилию. Тихонов записал её, посмотрел на часы и сказал, что у него ещё есть время заехать на виллу. Я смотрел, как он выходит из палаты, и думал, что ещё вчера считал его участковым, который разбирает драки на набережной.
Через десять минут он вернулся. Лицо у него было серое.
«Регина Левина выехала с территории виллы около часа назад, — сказал он. — Машина прошла пост на трассе. С ней пассажир. Девочка».
NEXT: {{CH_5}}
Глава 5 — Адлер, третий терминал
Тихонов гнал по трассе так, что в салоне дребезжали стёкла. Мимо проносились ряды кипарисов и бетонные заборы. Утром я пил кофе на веранде и считал, сколько человек придёт на фуршет. В прошлом году Варя впервые плавала в бассейне. Она хваталась за бортик и смеялась, когда я отпускал её руку. Ксения стояла у воды и хлопала в ладоши. Теперь у бассейна никого не было.
Тихонов сбросил скорость на повороте и сказал: «Держитесь, Кирилл». Я держался за дверную ручку и не отводил глаз от дороги. В машине пахло бензином и мятной жвачкой, которую Тихонов жевал от усталости. На перекрёстке нас пропустили без остановки, и кто-то из водителей коротко посигналил вслед. Я сидел рядом и держал телефон, на котором был номер Регины. Она не отвечала. Экран светился, пока я набирал её номер в десятый раз, и гудки уходили в пустоту.
«Она едет в аэропорт, — сказал Тихонов, не отрывая глаз от дороги. — Стамбул. Рейс в одиннадцать сорок. Мы успеем, если пробки не встанут».
«Ей никто не даст вывезти ребёнка без паспорта».
«У неё есть свидетельство о рождении и согласие, которое вы подписали, когда она оформляла поездку на море в прошлом году. Я проверил по базе. Согласие до конца года».
Я помнил эту бумагу. Регина принесла её мне на подпись за завтраком, и я подписал, не читая. Она сказала, что это для школы. Тогда мне казалось, что все бумаги одинаковые и везде нужна только моя подпись.
«Вы её знаете?» — спросил я, пока мы ждали, когда рассосётся пробка.
«Регину? Нет. Знаю, что она приходила к нам на почту с поручениями. Вежливая, строгая. Таких редко боишься».
Я хотел спросить, что она делала на почте в прошлом году, но Тихонов уже говорил по рации и не слушал меня.
Мы вылетели на развязку, и впереди замигали красные огни. Пробка на въезде в Адлер. Тихонов включил сирену, машины разъехались в стороны, и мы пошли по обочине, поднимая пыль.
В аэропорту было душно. Маленькие дети спали на чемоданах, а за стеклом садился самолёт, белый и огромный. Кондиционеры гудели, но на входе висел запах мокрого асфальта и кофе из автомата. Тихонов показал удостоверение охраннику, и нас пропустили к стойкам регистрации. У стойки пахло кофе из автомата, а табло над головой показывало 11:21. Нам оставалось меньше получаса. Тихонов взял у охранника рацию и коротко объяснил, кто мы и почему вошли без очереди. Охранник кивнул и больше ни о чём не спрашивал.
Я увидел их сразу. Регина в сером костюме и солнцезащитных очках стояла у стойки и держала в руке три паспорта. Рядом с ней, с чемоданом, стоял Виктор Прохоров в спортивной куртке. Я узнал его по широким плечам и по привычке щёлкать пальцами. Он был строитель, как и я, только работал на себя.
Варя стояла между ними. Сандалии она держала за ремешки, будто боялась уронить что-то очень важное. Волосы были собраны на затылке, и лента помялась, как после долгой дороги. На ней было то же жёлтое платье, только сверху натянута розовая куртка, хотя в зале было жарко. Лента в волосах смялась. Сандалии она держала в руке.
Регина увидела меня и не удивилась. Она поправила очки, и в стекле я увидел своё отражение: мокрый пиджак, чужой галстук, лицо, которого сам не узнавал.
«Кирилл, не устраивай сцену при ребёнке».
«Отдай мне Варю».
«Она моя дочь по согласию, которое ты подписал».
Из динамиков объявили посадку на Стамбул. Женский голос повторил название рейса по-русски и по-английски, и каждое слово звучало как приговор.
«Она не твоя».
Мимо прошла стюардесса в синей форме и остановилась, будто хотела спросить, нужна ли помощь.
Регина повернулась к Тихонову, который подошёл сзади.
«Андрей Анатольевич, — сказала она спокойно, — это семейный вопрос. Кирилл был пьян всю неделю, у него нервный срыв. Вы же видели его на свадьбе».
«Я видел, как вы утягивали чемодан из дома в четыре утра», — ответил Тихонов.
Прохоров шагнул вперёд и стиснул ручку чемодана. Телефон в его руке был с разбитым экраном, и он смотрел на меня так, будто хотел извиниться, но не умел.
«Регина, пошли, рейс через сорок минут».
Регина наклонилась к Варе и погладила её по волосам. Её пальцы задержались на ленте.
«Видишь, как папа злится? Мы поедем к морю, а он останется тут и будет жалеть, что не поверил нам. Скажи ему что-нибудь».
Варя молчала.
Регина взяла её за руку и повела к контролю. Прохоров шёл сзади, тащил два чемодана. Варя шла покорно, опустив голову, и ни разу не обернулась. Тихонов двигался быстрее, но к проходу они уже успели подойти. Охранник посмотрел на сотрудника полиции, на Регину, на девочку, и Варя дёрнула руку назад, изо всех сил, так что Регина покачнулась.
Варя обернулась. Она смотрела на меня, и глаза у неё были такие большие, что я не мог поверить, будто она вообще видит.
«Папа!» — крикнула она.
В зале стало тихо. Регина дёрнула её за руку, но Варя уже тянулась ко мне всем телом, как тянутся к воде.
Это было первое её слово за полгода.
NEXT: {{CH_6}}
Глава 6 — Что она слышала
Я подбежал и взял её на руки. Она была тяжёлая для своих лет и горячая, как после купания. Я чувствовал, как под её спиной бьётся сердце, быстро и неровно, как у птицы в ладони. Она вцепилась мне в шею так, что я почувствовал ногтями кожу. Пахло детским шампунем, песком и чем-то горьким, как сок от ветки кипариса. Сердце у неё колотилось, будто она долго бежала. Она дышала ртом, как дышат после слёз.
Регина стояла у контрольной стойки и смотрела на нас. Лицо у неё стало другим. Пропали улыбка и спокойствие, осталось только напряжение, которое никто не должен был видеть.
«Отпусти её, Кирилл». «Она моя дочь. Не превращай её в оружие», — добавила Регина. Слово «оружие» она произнесла спокойно, как название стройматериала.
«Ты сказала, что она не умеет говорить».
«Она маленькая. Дети иногда…»
«Она сказала „папа“. Ты слышала».
Варя прижалась щекой к моему плечу. В её лице я видел Ксению, только вместо усталости там была упрямая решимость. Потом подняла голову и посмотрела на мать так, как я раньше не видел ни у одного ребёнка. Без страха, но с какой-то очень взрослой тяжестью. Мне стало трудно дышать. Я подумал, что все эти месяцы она была взрослее меня.
«Мама Ксения пела, — сказала она. — Каждый вечер. Через дырку у роз».
Тихонов подошёл ближе, но не трогал нас. Он слушал, опустив планшет. Рядом кто-то из пассажиров снимал на телефон, и он шагнул в сторону, чтобы загородить нас.
«Ты сказала, что мама уехала, — продолжила Варя. — Ты говорила, что если я скажу папе, мама больше не придёт домой. Что её выгонят из страны. И что тебя тогда заберёт тётя из Москвы, которая живёт в интернате».
«Варя, солнышко, я…»
«Я стояла у розовых кустов, — перебила её девочка. — Я слышала, как она поёт про ночь. Тихо-тихо. Я отвечала ей свистом, как Игорь меня научил. Она свистела в ответ три раза. Это было наше. Ты не знаешь, потому что я тебе не говорила». Голос у неё дрогнул, и тогда она впервые стала похожа на пятилетнего ребёнка.
Регина побледнела. Я видел, как на её шее задрожала жилка. Она оглянулась на охранника, будто искала в нём союзника, но тот отвёл глаза.
«Она выдумывает. Дети всё выдумывают».
Голос у неё стал выше, чем обычно, и она сама это слышала. Слова Вари падали в тишину зала, и никто не решался их перебить, даже Регина.
«Она не выдумывает, — тихо сказал Тихонов. — Я сейчас слышу то же самое от её матери».
В его голосе не было ни капли удивления, и от этого стало ещё тяжелее. Я вспомнил, как Ксения говорила мне, что Варя боится темноты, и понял, что не знал даже этого. Я подумал о ночнике в детской, который всегда горел у самой двери.
Прохоров понял первым, что дело плохо. Его рюкзак упал на пол и раскрылся, и из него выпали пачки денег, перевязанные резинками. Охранник присел и начал собирать их аккуратно, как собирают рассыпанные бумаги. Кто-то из пассажиров ахнул. Он бросил чемоданы на пол, перепрыгнул через ремень ограждения и побежал в сторону выхода на перрон. Охранник крикнул вслед. Тихонов кинулся за ним, и через минуту я услышал, как где-то в конце коридора хлопнула дверь и застучали по стеклу ладони.
Регина осталась стоять одна. Она вдруг заплакала, тихо и некрасиво, и я не мог понять, плачет она о себе или о той женщине в колодце. Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ни раскаяния, ни страха. Только усталость, как у человека, который все эти месяцы таскал тяжёлый мешок и наконец бросил его на землю.
«Я всё делала для вас, — сказала она. — Для нас. Ты бы никогда не заработал на этой вилле без меня. Ты бы сидел в конторе и подписывал бумажки».
«Ты держала женщину в колодце, Регина».
«А ты в феврале даже не спросил, куда она делась, — сказала она. — Тебе было удобнее не знать».
Я молчал. Потому что она была права в одном: я не спросил.
С того дня я начал спрашивать. Сначала себя, потом других. Оказалось, что вопросы бывают тяжелее любых ответов.
Тихонов вернулся с Прохоровым. Тот шёл, опустив голову, без куртки, с ссадиной на лбу. Охранник держал его за локоть. Прохоров не сопротивлялся. Он тихо ругался себе под нос, будто его обвинили в мелочи.
«Я только болт ставил, — пробормотал он, когда Тихонов защёлкивал на нём наручники. — Регина сказала, что это на три дня. Я не знал, что она там полгода».
«Вы знали, что она там», — сказал Тихонов.
Прохоров поднял глаза.
«Знал. Но я не первый раз такую шахту делаю, — добавил он тихо, почти себе. — В Лазаревском два дома. И на Дагомысе один. Спросите у Регины, кто их заказывал».
Регина резко повернулась к нему. Лицо её исказилось.
«Замолчи, Витя».
Но было поздно. Тихонов уже записывал. Когда Регину повели к выходу, она оглядывалась и повторяла: «Я же мать ей, Кирилл». Тихонов сказал мне негромко: «Не отпускайте её руку, пока не придёт врач». Я и не собирался.
NEXT: {{CH_7}}
Глава 7 — Список адресов
Следователь Инна Лаптева приехала в Хосту на следующий день. Отдел находился в старом двухэтажном здании у рынка. По коридорам ходили люди с папками и пакетами, и никто ни на кого не смотрел. Невысокая, в сером пиджаке, с усталыми глазами и привычкой постукивать ручкой по краю стола. Она допрашивала меня в отделе полиции, в душной комнате с решёткой на окне. Я рассказал всё, что знал, и не стал ничего смягчать. Я говорил про токен, про доверенность, про разговор с матерью, и каждое слово давалось мне всё тяжелее.
«Ваша бывшая жена может стать подозреваемой. Её подпись стоит на всех переводах».
«Она сидела в колодце».
«Это мы и проверяем».
Ксению перевели в больницу в Сочи, там ей ставили капельницы и проверяли сердце. Я приходил к ней каждый день, и каждый раз она спрашивала про Варю раньше, чем про себя. Она не подписала ни одного документа без адвоката, и я её понимал. В первый вечер я приехал к ней с пакетом персиков и не знал, что сказать. Она посмотрела на фрукты, потом на меня.
«Варя спит?»
«Спит. С ней моя мать».
«Спасибо».
Ксения отвернулась к окну и ничего больше не сказала.
По больничному коридору я шёл назад мимо детей с гипсом и пожилых женщин в халатах. Мне казалось, что все смотрят на меня с одним и тем же вопросом.
В палате у Ксении горел ночник. Она спала, повернувшись к стене, и её дыхание было ровным.
Ксения отвернулась к окну.
На следующий день Лаптева вызвала Прохорова. Он сидел в наручниках, в тюремной робе, и уже не был похож на весёлого мужика с чемоданом. Он говорил медленно и не смотрел на следователя. Про колодец он рассказал без утайки. Говорил о бетоне, арматуре и вентиляции так, будто хвастался работой, и только в конце голос у него дрогнул. Он поднял голову и посмотрел на окно, за которым шумел рынок. «Люди ходят за яблоками, — сказал он. — Даже не знают, что у них под ногами». Двенадцать метров чаши, два с половиной в глубину, отсек под насосы, которого не было в проекте. Болт с внешней стороны, который он поставил по заказу Регины, и ключ, который она держала у себя.
«Почему вы согласились?» — спросила Лаптева.
Прохоров помолчал.
«У меня долги. Регина сказала, что заплатит. Она всегда платила, если делать, что она говорит».
«Сколько ей было обещано?»
«Полтора миллиона».
Лаптева записала.
Адвокат Регины, аккуратный мужчина в дорогих очках, заявил, что у его клиентки был срыв и что она опекала ребёнка по доверенности. Лаптева только усмехнулась и попросила его не тратить время. Он вышел из кабинета, так и не сняв очков, и хлопнул дверью сильнее, чем нужно. В коридоре пахло табаком и мокрыми зонтами. Лаптева сказала мне на прощание, что я могу не приходить на допросы, пока не отдохну.
На улице пахло йодом и морем. Я стоял у машины и думал о Варе, которая дома рисовала фломастером три окна подряд.
Тихонов приехал вечером с пакетом винограда. Сказал, что дочка у него тоже любит свистеть, и сам не понял, зачем это рассказал. Дома мать читала Варе сказку про лису, и та засыпала только на третьей странице. Я сидел рядом и слушал, как она спрашивает, почему лиса всё время убегает.
Регина передала через адвоката записку. Лаптева прочитала её вслух: «Скажи Варе, что я любила её по-своему». Я ничего не ответил. Записка лежала у меня в кармане весь вечер, и я так и не решился её выбросить. Я перечитал её один раз и больше не открывал.
Вечером того же дня следственная группа приехала на виллу. Я стоял у бассейна и смотрел, как эксперты в белых комбинезонах спускаются по лестнице в котельную. Вода в чаше уже спустили, и от неё осталась только голубая плитка, блестящая на солнце, и синие линии разметки. В глубокой части торчал стальной люк.
Лаптева вышла из котельной с пластиковым пакетом. В нём была тетрадка в клетку, с обложкой, обклеенной пластырем. Почерк был Ксении. Округлый, мелкий, без наклона.
«Нашли в отсеке, — сказала Лаптева, передавая мне пакет, но не выпуская его из рук. — Она там вела записи. Даты, суммы, фамилии. Вы хотите это прочитать или подождёте, пока мы снимем копию?»
Лаптева в тот же вечер позвонила хозяевам домов в Лазаревском и на Дагомысе. Один из них, испуганный мужчина, сказал, что бассейн строил Прохоров, и показал плитку с клеймом его фирмы.
Я открыл тетрадь на первой странице. Почерк был ровным даже там, где она писала, что ей страшно. Ни одной помарки, будто она боялась испортить бумагу. Я дочитал до конца и понял, что она считала дни. Против каждого числа стояла галочка, а иногда две. Там были даты с февраля и короткие строчки: «Регина принесла воду. Сказала, что Варя ест». «Прохоров опять ругался с болтом». «Слышала свист во дворе, Варя».
На предпоследней странице, отдельно, был список. Три адреса, написанные аккуратными буквами, и рядом по одной цифре.
Лазаревское, дом у моря. Дагомыс, второй этаж над гаражом. Хоста, Солнечная, тринадцать.
Последним в списке стоял наш адрес. Рядом Ксения приписала: «Шахта тут же. Значит, не первый».
NEXT: {{CH_8}}
Глава 8 — Колодец засыпали
Регину задержали в Адлере, в зале отлёта, и привезли в отдел в той же одежде, в которой она собиралась лететь. В кабинете пахло дешёвым кофе и бумагой. Регина сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на плакат с правилами дорожного движения. Адвокат сидел рядом и кивал, пока Лаптева перечисляла статьи. Незаконное лишение свободы. Мошенничество в особо крупном размере. Подлог документов. Регина слушала молча, ни разу не подняла глаз, и только когда ей предложили отвечать, сказала одно слово: «Не буду».
Через месяц она призналась в хищении через «Лазурь-Строй» и назвала суммы. Лаптева позвонила мне в конце месяца и сказала, что дело передано в суд, а бухгалтер из Сочи уже дал показания. Суд назначили на весну. Я сидел в зале на всех заседаниях и смотрел на её спину. Регина ни разу не обернулась. Ксения ни разу не пришла в зал. Она сказала, что ей достаточно того, что она знает. Сказала, что сделала это ради семьи, которой у неё никогда не было. Я читал её показания в протоколе и не мог понять, кому она это говорит.
Прохоров дал полные показания и получил меньший срок за помощь следствию. Лаптева сказала, что по делу пойдут и другие люди: бухгалтер из Сочи, который подписывал платёжки, и менеджер банка, закрывший глаза на переводы в Стамбул. Лаптева сказала, что по двум адресам из тетрадки уже открыли дела, и хозяева домов не знали ничего: шахты были спрятаны под плитой бассейна, как под полом у фокусника.
Колодец засыпали бетоном в сентябре. Рабочие работали быстро, в резиновых сапогах. Один из них спросил меня, не будем ли мы строить здесь ещё один бассейн. Я сказал, что нет. Я смотрел, как бетон заполняет пустоту, и думал о том, сколько ещё таких пустот может быть под домами, которые мы строим. Эксперты вынули оттуда коробки, пакеты, одну детскую сандалию со следом на подошве и тетрадь, которую я отдал Лаптевой. Потом залили всё смесью, и на поверхность положили новую плиту, чтобы никто не спустился туда снова.
Я пошёл к Ксении в клинику. По дороге я купил жёлтые розы, но у ворот выбросил их в урну: арка на свадьбе была из персиковых роз, и мне не хотелось вспоминать тот день цветами. Она лежала у окна, уже без капельницы, в мягкой кофте. На тумбочке стоял стакан с водой и маленький пластиковый цветок, который ей передала Варя.
«Я должен извиниться, — сказал я. — Я не спросил, когда ты исчезла. Мне было удобно поверить, что ты сама ушла».
Ксения смотрела на меня долго, без злости.
«Ты думал, что я сбежала от тебя, — сказала она. — Так проще, чем искать».
«Да».
«Не извиняйся передо мной, Кирилл. Извинись перед Варей. Она тебя ждала».
Она помолчала и добавила: «И не покупай мне больше цветов. От них я теперь вздрагиваю».
Я обещал, что не буду. Она улыбнулась, и мне впервые за лето стало легче дышать. Она сказала, что это уже не важно, и попросила принести воды. Мы замолчали, и тишина вокруг была тёплой.
Я кивнул.
Варя ждала на веранде у бассейна, который теперь был сухим и пустым. Когда я подошёл, она сказала, что уже умеет считать до ста, и попросила проверить. Она сидела на краю, болтая ногами, и держала в руке жёлтую ленту. Лето заканчивалось, и ветер с моря гнал по дорожке жёлтые листья с платанов.
Когда я сел рядом, она не отодвинулась.
«Мама Ксения придёт домой?»
«Да».
«Тогда я буду с ней спать в одной комнате».
«Конечно».
Варя помолчала, потом протянула мне ленту.
«Это ей. Скажи, что я её спасла. Я свистела ей каждый вечер, а потом ещё в суде».
Я не стал спорить. Я взял ленту и почувствовал, как внутри у меня что-то тихо и неумолимо встаёт на место.
Я продал свою долю в «Дубровин-Строй» и перевёл деньги на счёт Ксении как компенсацию. Она вернула их через адвоката на счёт фонда помощи детям из интернатов, и я не стал спорить. Моя мать переехала к нам в Хосту насовсем и пекла пироги, которые Варя называла жёлтыми. Тихонов однажды заехал к нам с пакетом винограда и сказал, что его дочка выучилась свистеть. Мы все рассмеялись, и Варя свистнула так громко, что у соседского пса поднялся лай.
Ксения вышла на веранду через неделю, с палочкой, в светлом платье, которое ей привезли из старой квартиры. Она шла медленно, держась за перила, и каждые несколько шагов останавливалась, чтобы перевести дыхание. Она улыбнулась моей матери, и та заплакала прямо у двери. Варя побежала ей навстречу, босиком по плитке, и обняла её за талию, осторожно, как обнимают того, кто вернулся из долгого путешествия.
Ксения опустилась на колени, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Потом подняла глаза на меня.
Варя сняла с себя жёлтую ленту и повязала её на запястье матери.
«Теперь ты дома», — сказала она.
В последнюю ночь перед выпиской Ксения попросила меня открыть окно. Пахло морем и скошенной травой. Она сказала, что давно не слышала цикад.
Бассейн за их спинами был пустым, и в нём отражалось небо.
NEXT: END

